Hlavná :: RuskoDnes ::  Diskusné fórum o Rusku  по-русски
Ида




Иван Бунин. Ида.

Однажды на святках завтракали мы вчетвером, - три старых Приятеля и некто Георгии Иванович, - в Большом Московском. По слyчаю праздника в Большом Московском было пyсто и прохладно. Мы прошли старый зал, бледно освещённый серым и морозным днём, и приостановились в дверях нового, выбирая, где поуютней сесть, оглядывая столы, только что покрытые белоснежными тугими скатертями. Сияющий чистотой и любезностью распорядитель сделал скромный и изысканный жест в дальний yгол, к крyглому столy перед полукрyглым диваном. Пошли туда.
   - Господа, - сказал композитор, заходя на диван и валясь на него своим коренастым туловищем, - господа, я нынче почему-то угощаю и хочу пировать на славу. – Раскиньте же нам, услужающий, самобранную скатерть как можно щедрее, - сказал он, обращая к половому своё широкое мужицкое лицо с узкими глазами. - Вы мои королевские замашки знаете.
   - Как не знать, пора наизусть выучить, - сдержанно улыбаясь и ставя перед ним пепельницу, ответил старый умный половой с чистой серебряной бородкой.
 - Будьте покойны, Павел Николаевич, постараемся...
   И через минуту появились перед нами рюмки и фужеры, Бутылки с разноцветными водками, розовая сёмга, смугло-телесный балык, блюдо с раскрытыми на ледяных осколках раковинами, оранжевый квадрат честера, чёрная блестящая глыба паюсной икры, белый и потный от холода ушат с шампанским... Начали с перцовки. Композитор любил наливать сам. И он налил три рюмки, потом шутливо замедлился:
   - Святейший Георгий Иванович, и вам позволите?
Георгий Иванович, имевший единственное и престранное Занятие, - быть другом известных писателей, художников, Артистов, - человек весьма тихий и неизменно прекрасно настроенный, нежно покраснел, - он всегда краснел перед тем, как сказать что-нибудь, - и ответил с некоторой бесшабашностью и развязностью:
   - Даже и очень, грешнейший Павел Николаевич!
   И композитор налил и ему, легонько стукнул рюмкой о наши Рюмки, махнул водку в рот со словами: "Дай боже!" и, дуя себе в усы, принялся за закуски. Принялись и мы и занимались этим делом довольно долго. Потом заказали уху и закурили. В старой зале нежно и грустно запела, укоризненно зарычала машина. И композитор, откинувшись к спинке дивана, затягиваясь папиросой и, по своему обыкновению, набирая в свою высоко поднятую грудь воздуху, сказал:
   - Дорогие друзья, мне, невзирая на радость утробы моей, нынче грустно. А грустно мне потому, что вспомнилась мне нынче, как только я проснулся, одна небольшая история, случившаяся с одним моим приятелем, форменным, как оказалось впоследствии, ослом, ровно три года тому назад, на второй день рождества...
   - История небольшая, но, вне всякого сомнения, амурная, - сказал Георгий Иванович со своей девичьей улыбкой.    Композитор покосился на него.
   - Амурная? – сказал он холодно и насмешливо. - Ах, Георгий Иванович, Георгий Иванович, как вы будете за всю Вашу порочность и беспощадный ум на страшном суде отвечать? Ну, да бог с вами. "Je veux un tresor qui les contient tous, je veux la jeanesse!" (1) – поднимая брови, запел он под машину, игравшую Фауста, и продолжал, обращаясь к нам:
   - Друзья мои, вот эта история. В некоторое время, в некотором царстве, ходила в дом некоего господина некоторая девица, подруга его жены по курсам, настолько незатейливая, милая, что господин звал её просто Идой, то есть только по имени. Ида да Ида, он даже отчества её не знал хорошенько. Знал только, что она из порядочной, но мало состоятельной Семьи, дочь музыканта, бывшего когда-то известным дирижёром, живёт при родителях, ждёт, как полагается, жениха - и больше ничего...
   - Как вам описать эту Иду? Расположение господин чувствовал к ней большое, но внимания, повторяю, обращал на неё, собственно говоря, ноль. Придёт она - он к ней: "А-а, Ида, дорогая! Здравствуйте, здравствуйте, душевно рад вас видеть!" А она в ответ только улыбается, прячет носовой платочек в муфту, глядит ясно, по-девичьи (и немножко бессмысленно): "Маша дома?" - "Дома, дома, милости просим..." - "Можно к ней?" И спокойно идёт через столовую к дверям Маши: "Маша, к тебе можно?" – Голос грудной, до самых жабр волнующий, а к этому голосу прибавьте всё прочее: свежесть молодости, здоровья, благоухание девушки, только что вошедшей в комнату с мороза... затем довольно высокий рост, стройность, редкую гармоничность и естественность движений... Было и лицо у неё редкое, - на первый взгляд как будто совсем обыкновенное, а приглядись – залюбуешься: тон кожи ровный, тёплый, - тон какого-нибудь самого первого сорта яблока, - цвет фиалковых глаз живой, полный...
   - Да, приглядись – залюбуешься. А этот болван, то есть герой нашего рассказа, поглядит, придёт в телячий восторг, скажет: "Ах, Ида, Ида, цены вы себе не знаете"! – увидит её ответную милую, но как будто не совсем внимательную улыбку - и уйдет к себе, в свой кабинет, и опять займётся какой-нибудь чепухой называемой творчеством, чёрт бы его побрал совсем. И так вот и шло время, и так наш господин даже никогда и не задумался об этой самой Иде мало-мальски серьёзно - и совершенно, можете себе представить, не заметил, как она, в одно прекрасное время, исчезла куда-то. Нет и нет Иды, а он даже не догадывается у жены спросить, а Куда же, мол, наша Ида девалась? Вспомнит иной раз, почувствует, что ему чего-то недостаёт, вообразит сладкую муку, с которой он мог бы обнять её стан, мысленно увидит её
Беличью муфточку, цвет её лица и фиалковых глаз, её прелестную руку, её английскую юбку, затоскует на минуту – и опять забудет. И прошёл таким образом год, прошёл другой... Как вдруг понадобилось однажды ему ехать в западный край...
   - Дело было на самое рождество. Но, невзирая на то, ехать было необходимо. И вот, простясь с рабами и домочадцами, сел наш господи.н на борзого коня и поехал. Едет день, едет ночь и доезжает, наконец, до большой узловой станции, где нужно пересаживаться. Но доезжает, нужно заметить, со значительным опозданием и посему, как только стал поезд замедлять возле платформы ход, выскакивает из вагона, хватает за шиворот первого попавшегося носильщика и кричит: "Не ушёл ещё курьерский туда-то?" А носильщик вежливо усмехается и молвит: "Только что ушёл-с. Ведь вы на целых полтора часа изволили опоздать". - "Как, негодяй? Ты шутишь? Что ж я теперь делать буду? В Сибирь тебя, на каторгу, на плаху!" - "Мой грех, мой грех, отвечает носильщик, да повинную голову и меч не сечёт, ваше сиятельство. Извольте подождать пассажирского..." И поник головой и покорно побрёл наш знатный путешественник на станцию...
   - На станции же оказалось весьма людно и приятно, уютно, тепло. Уже с неделю несло вьюгой, и на железных дорогах всё спуталось, все расписания пошли к чёрту, на узловых станциях было полным-полно. То же самое было, конечно, и здесь. Везде народ и вещи, и весь день открыты буфеты, весь день пахнет кушаньями, самоварами, что, как известно, очень неплохо в мороз и вьюгу. А кроме того, был этот вокзал богатый, просторный, так что мгновенно почувствовал путешественник, что не было бы большой беды просидеть в нём даже сутки. "Приведу себя в порядок, потом изрядно закушу и выпью", - с удовольствием подумал он, входя в пассажирскую залу, и тотчас же приступил к выполнению своего намерения. Он побрился, умылся, надел чистую рубаху и, выйдя через четверть часа из уборной помолодевшим на двадцать лет, направился к буфету. Там он выпил однy, затем другyю, закусил сперва пирожком, потом жидовской щукой, и уже хотел было ещё выпить, как вдруг услыхал за спиной своей какой-то страшно знакомый, чудеснейший в мире женский голос. Тут он, конечно, "порывисто" обернулся - и, можете себе представить, кого увидел перед собой? Иду!
   - От радости и удивления первую секунду он даже слова не мог произнести и только, как баран на новые ворота, смотрел на неё. А она - что значит, друзья мои, женщина! – даже бровью не моргнула. Разумеется, и она не могла не удивиться и даже изобразила на лице некоторую радость, но спокойствие, говорю, сохранила отменное. "Дорогой мой, говорит, какими судьбами? Вот приятная встреча!" И по глазам видно, что говорит правду, но говорит уж как-то чересчур просто и совсем, совсем не с той манерой, как говорила когда-то, главное же... чуть-чуть насмешливо, что ли. А господин наш вполне опешил ещё и оттого, что и во всём прочем совершенно неузнаваемая стала Ида: как-то удивительно расцвела вся, как расцветает какой-нибудь великолепнейший цветок в чистейшей воде, в каком-нибудь этаком хрустальном бокале, а соответственно с этим и одета: большой скромности, большого кокетства и дьявольских денег зимняя шляпка, на плечах тысячная соболья накидка... Когда господин неловко и смиренно поцеловал её руку в ослепительных перстнях, она слегка кивнула шляпкой назад, через плечо, небрежно сказала: "Познакомьтесь, кстати, с моим мужем", и тотчас же быстро выступил из-за неё и скромно, но молодцом, по-военному представился студент.
   - Ах, наглец! – воскликнул Георгий Иванович. - Обыкновенный студент?
   - Да в том-то и дело, дорогой Георгий Иванович, что не обыкновенный, - сказал Композитор с невесёлой усмешкой. - Кажется, за всю жизнь не видал наш господин такого, что называется, благородного, такого чудесного, мраморного юношеского лица. Одет щёголем: тужурка из того самого тонкого светло-серого сукна, что носят только самые большие франты, плотно облегающая ладный торс, панталоны со штрипками, тёмно-зелёная фуражка прусского образца и роскошная николаевская шинель с бобром. А при всём том симпатичен и скромен тоже на редкость. Ида пробормотала одну из самых знаменитых русских фамилий, а он быстро снял фуражку рукой в белой замшевой перчатке, - в фуражке, конечно, мелькнуло красное муаровое дно, - быстро обнажил другую руку, тонкую, бледно-лазурную и от перчатки немножко как бы в муке, щёлкнул каблуками и почтительно уронил на грудь небольшую и тщательно причёсанную голову. "Вот так штука!" ещё изумлённее подумал наш герой, ещё раз тупо взглянул на Иду - и мгновенно понял по взгляду, которым она
скользнула по студенту, что, конечно, она царица, а он раб, но раб, однако, не простой, а несущий своё рабство с величайшим удовольствием и даже гордостью. "Очень, очень рад познакомиться! - от всей души сказал этот раб и с бодрой и приятной улыбкой выпрямился. - И давний поклонник ваш, и много слышал о вас от Иды", - сказал он, дружелюбно глядя, и уже хотел было пуститься в дальнейшую, приличествующую случаю беседу, как неожиданно был перебит: "Помолчи, Петрик, не конфузь меня", - сказала Ида поспешно и обратилась к господину: "Дорогой мой, но я вас тысячу лет не видала! Хочется без конца говорить с вами, но совсем нет охоты говорить при нём. Ему неинтересны наши воспоминания, будет только скучно и от скуки неловко, поэтому пойдём, походим по платформе..." И, сказав так, взяла она нашего путника под руку и повела на платформу, а по платформе ушла с ним "чуть не за версту, где снег был чуть не по колено, и - неожиданно изъяснилась там в любви к нему...
   - То есть как в любви? - в один голос спросили мы.
   Композитор вместо ответа опять набрал воздуху в грудь, надуваясь и поднимая плечи. Он опустил глаза и, мешковато приподнявшись, потащил из серебряного ушата, из шуршащего льда, бутылку, налил себе самый большой фужер. Скулы его зарделись, короткая шея покраснела. Сгорбившись, стараясь скрыть смущение, он выпил вино до дна, затянул было под машину: "Laisse moi, laisse moi contempler ton visage" (2), но тотчас же оборвал и, решительно подняв на нас ещё более сузившиеся глаза, сказал:
   - Да, то есть так в любви... И объяснение это было, к несчастью, самое настоящее, совершенно серьёзное. Глупо, дико, неожиданно, неправдоподобно? Да, разумеется, но - факт. Было именно так, как я вам докладываю. Пошли они по платформе, и тотчас начала она быстро и с притворным оживлением расспрашивать его о Маше, о том, как, мол, она поживает и как поживают их общие московские знакомые, что вообще новенького в Москве и так далее, затем сообщила, что замужем она уже второй год, что жили они с мужем это время частью в Петербурге, частью за границей, а частью в их именье под Витебском,.. Господин же только поспешно шёл за ней и уже чувствовал, что дело что-то неладно, что сейчас будет что-то дурацкое, неправдоподобное, и во все глаза смотрел на белизну снежных сугробов, в невероятном количестве заваливших всё и вся вокруг, - все эти платформы, пути, крыши построек и красных зелёных вагонов, сбившихся на всех путях... смотрел и с страшным замиранием сердца понимал только одно: то, что, оказывается, он уже много лет зверски любит эту самую Иду. И вот, можете себе представить, что произошло дальше: дальше произошло то, что на какой-то самой дальней, боковой платформе Ида подошла к каким-то ящикам, смахнула с одного из них снег муфтой, села и, подняв на господина своё слегка побледневшее лицо, свои фиалковые глаза, до умопомрачения неожиданно, без передышки сказала ему: "А теперь, дорогой, ответьте мне ещё на один вопрос: знали ли вы и знаете ли вы теперь, что я любила вас целых пять лет и люблю до сих пор?"
   Машина, до этой минуты рычавшая вдали неопредёленно и глухо, вдруг загрохотала героически, торжественно и грозно. Композитор смолк и поднял на нас как бы испуганные и удивлённые глаза. Потом негромко произнёс:
   - Да, вот что сказала она ему... А теперь позвольте спросить: как изобразить всю эту сцену дурацкими человеческими словами? Что я могу сказать вам, кроме пошлостей, про это поднятое лицо, освещённое бледностью того особого света, что бывает после метелей, и про нежнейший, неизъяснимый тон этого лица, тоже подобный этому снегу, вообще про лицо молодой, прелестной женщины, на ходу надышавшейся снежным воздухом и вдруг признавшейся вам в любви и ждущей от вас ответа на это признание? Что я сказал про её глаза? Фиалковые? Не то, не то, конечно! А полураскрытые губы? А выражение, выражение всего этого в общем, вместе, то есть лица, глаз и губ? А длинная соболья муфта, в которую были спрятаны её руки, а колени, которые обрисовывались под какой-то клетчатой сине- зелёной шотландской материей? Боже мой, да разве можно даже касаться словами всего этого! А главное, главное: что же можно было ответить на это сногсшибательное по неожиданности, ужасу и счастью признание, на выжидающее выражение этого доверчиво поднятого, побледневшего и исказившегося (от смущения, от какого-то подобия улыбки) лица?
   Мы молчали, тоже не зная, что сказать, что ответить на все эти вопросы, с удивлением глядя на сверкающие глазки и красное лицо нашего приятеля. И он сам ответил себе:
   - Ничего, ничего, ровно ничего! Есть мгновения, когда ни единого звука нельзя вымолвить. И, к счастью, к великой чести нашего путешественника, он ничего и не вымолвил. И она поняла его окаменение, она видела его лицо. Подождав некоторое время, побыв неподвижно среди того нелепого и жуткого молчания, которое последовало после её страшного вопроса, она поднялась и, вынув тёплую руку из тёплой, душистой муфты, обняла его за шею и нежно и крепко поцеловала одним из тех поцелуев, что помнятся потом не только до гробовой доски, но и в могиле. Да-с, только и всего: поцеловала - и ушла. И тем вся эта история и кончилась... И вообще довольно об этом, - вдруг резко меняя тон, сказал Композитор и громко, с напускной весёлостью прибавил: - И давайте по сему случаю пить на сломную голову! Пить за всех любивших нас, за всех, кого мы,
идиоты, не оценили, с кем мы были счастливы, блаженны, а потом разошлись, растерялись в жизни навсегда и навеки и всё же навеки связаны самой страшной в мире связью! И давайте условимся так: тому, кто в добавление ко всему вышеизложенному прибавит ещё хоть единое слово, я пущу в череп вот этой самой шампанской бутылкой. – Услужающий! - закричал он на всю залу: - Несите уху! И хересу, хересу, бочку хересу, чтобы я мог окунуть в него морду прямо с рогами!
   Завтракали мы в этот день до одиннадцати часов вечера. А После поехали к Яру, а от Яра - в Стрельну, где перед Рассветом ели блины, потребовали водки самой простой, с красной головкой, и вели себя в общем возмутительно: пели, орали и даже плясали казачка. Композитор плясал молча, свирепо и восторженно, с лёгкостью необыкновенной для его фигуры. А неслись мы на тройке домой уже совсем утром, страшно морозным и розовым. И когда неслись мимо Страстного монастыря, показалось из-за крыш ледяное красное солнце и с колокольни сорвался первый, самый как будто тяжкий и великолепный удар, потрясший всю морозную Москву, и Композитор вдруг сорвал с себя шапку и что есть силы, со слезами закричал на всю площадь:
   - Солнце моё! Возлюбленная моя! Ура-а!

   Приморские Альпы. 1925

________________

   1) - "Я хочу сокровище, которое вмещает в себе всё, я хочу молодости!" (франц.).
   2) - "Дай мне, дай любоваться твоим лицом!" (франц.).


Текст подготовила: Greeny




Počítadlá:

Rambler's Top100
O nás :: Napíšte nám Copyright © 2015 All rights reserved.