Hlavná :: RuskoDnes ::  Diskusné fórum o Rusku  по-русски
Ида




Ива́н Бу́нин. И́да.

Одна́жды на свя́тках за́втракали мы вчетверо́м, - три ста́рых Прия́теля и не́кто Геόргии Ива́нович, - в Большόм Москόвском. По слýчаю пра́здника в Большόм Московскόм бы́ло пýсто и прохла́дно. Мы прошли́ ста́рый за́л, бле́дно освещённый се́рым и морόзным днё́м, и приостанови́лись в дверя́х нόвого, выбира́я, где поую́тней се́сть, огля́дывая столы́, тόлько чтό покрыты́е белосне́жными туги́ми скатертя́ми. Сия́ющий чистото́й и любе́зностью распоряди́тель сде́лал скрόмный и изы́сканный же́ст в да́льний ýгол, к крýглому столý пе́ред полукрýглым дива́ном. Пошли́ туда́.
   - Господа́, - сказа́л компози́тор, заходя́ на дива́н и валя́сь на него́ свои́м корена́стым ту́ловищем, - господа́, я ны́нче почему́-то угоща́ю и хочу́ пирова́ть на сла́ву. – Раски́ньте же нам, услужа́ющий, самобра́нную ска́терть как мо́жно щедре́е, - сказа́л он, обраща́я к полово́му своё широ́кое мужи́цкое лицо́ с у́зкими глазами. - Вы мои́ короле́вские зама́шки зна́ете.
   - Как не зна́ть, пора́ наизу́сть вы́учить, - сде́ржанно улыба́ясь и ста́вя пе́ред ни́м пе́пельницу, отве́тил ста́рый у́мный полово́й с чи́стой сере́бряной боро́дкой.
 - Бу́дьте поко́йны, Па́вел Никола́евич, постара́емся...
   И че́рез мину́ту появи́лись пе́ред на́ми рю́мки и фуже́ры, Буты́лки с разноцве́тными во́дками, ро́зовая сёмга, сму́гло-теле́сный балы́к, блю́до с раскры́тыми на ледяны́х оско́лках ра́ковинами, ора́нжевый квадра́т че́стера, чёрная блестя́щая глы́ба па́юсной икры́, бе́лый и по́тный от хо́лода уша́т с шампа́нским... На́чали с перцо́вки. Компози́тор люби́л налива́ть са́м. И он нали́л три рю́мки, пото́м шутли́во заме́длился:
   - Святе́йший Гео́ргий Ива́нович, и ва́м позво́лите?
Гео́ргий Ива́нович, име́вший еди́нственное и престра́нное Заня́тие, - бы́ть дру́гом изве́стных писа́телей, худо́жников, Арти́стов, - челове́к весьма́ ти́хий и неизме́нно прекра́сно настро́енный, не́жно покра́снел, - он всегда́ красне́л пе́ред те́м, как сказа́ть что-нибу́дь, - и отве́тил с не́которой бесшаба́шностью и развя́зностью:
   - Да́же и о́чень, грешне́йший Па́вел Никола́евич!
   И компози́тор нали́л и ему́, лего́нько сту́кнул рю́мкой о на́ши Рю́мки, махну́л во́дку в ро́т со слова́ми: "Да́й бо́же!" и, ду́я себе́ в усы́, принялся́ за заку́ски. Приняли́сь и мы и занима́лись э́тим де́лом дово́льно до́лго. Пото́м заказа́ли уху́ и закури́ли. В ста́рой за́ле не́жно и гру́стно запе́ла, укори́зненно зарыча́ла маши́на. И компози́тор, отки́нувшись к спи́нке дива́на, затя́гиваясь папиро́сой и, по своему́ обыкнове́нию, набира́я в свою́ высоко́ по́днятую гру́дь во́здуху, сказа́л:
   - Дороги́е друзья́, мне, невзира́я на ра́дость утро́бы мое́й, ны́нче гру́стно. А гру́стно мне́ потому́, что́ вспо́мнилась мне нынче, как то́лько я просну́лся, одна́ небольша́я исто́рия, случи́вшаяся с одни́м мои́м прия́телем, фо́рменным, как оказа́лось впосле́дствии, осло́м, ро́вно три го́да тому́ наза́д, на второ́й де́нь рождества́...
   - Исто́рия небольша́я, но, вне вся́кого сомне́ния, аму́рная, - сказа́л Гео́ргий Ива́нович со свое́й деви́чьей улы́бкой.    Компози́тор покоси́лся на него́.
   - Аму́рная? – сказа́л он хо́лодно и насме́шливо. - Ах, Гео́ргий Ива́нович, Гео́ргий Ива́нович, как вы бу́дете за всю Ва́шу поро́чность и беспоща́дный ум на стра́шном суде́ отвеча́ть? Ну, да бог с ва́ми. "Je veux un tresor qui les contient tous, je veux la jeanesse!" (1) – поднима́я бро́ви, запе́л он под маши́ну, игра́вшую Фа́уста, и продолжа́л, обраща́ясь к нам:
   - Друзья́ мои́, вот э́та исто́рия. В не́которое вре́мя, в не́котором ца́рстве, ходи́ла в дом не́коего господи́на не́которая деви́ца, подру́га его́ жены́ по ку́рсам, насто́лько незате́йливая, ми́лая, что господи́н звал её про́сто И́дой, то есть то́лько по и́мени. И́да да И́да, он да́же о́тчества её не знал хороше́нько. Знал то́лько, что она́ из поря́дочной, но ма́ло состоя́тельной Семьи́, дочь музыка́нта, бы́вшего когда́-то изве́стным дирижёром, живёт при роди́телях, ждёт, как полага́ется, жениха́ - и бо́льше ничего́...
   - Как вам описа́ть э́ту И́ду? Расположе́ние господи́н чу́вствовал к ней большо́е, но внима́ния, повторя́ю, обраща́л на неё, со́бственно говоря́, ноль. Придёт она́ - он к ней: "А-а, И́да, дорога́я! Здра́вствуйте, здра́вствуйте, душе́вно рад вас ви́деть!" А она́ в отве́т то́лько улыба́ется, пря́чет носово́й плато́чек в му́фту, гляди́т я́сно, по-де́вичьи (и немно́жко бессмы́сленно): "Ма́ша до́ма?" - "До́ма, до́ма, ми́лости про́сим..." - "Мо́жно к ней?" И споко́йно идёт че́рез столо́вую к дверя́м Ма́ши: "Ма́ша, к тебе́ мо́жно?" – Го́лос грудно́й, до са́мых жабр волну́ющий, а к э́тому го́лосу приба́вьте всё про́чее: све́жесть мо́лодости, здоро́вья, благоуха́ние де́вушки, то́лько что воше́дшей в ко́мнату с моро́за... зате́м дово́льно высо́кий рост, стро́йность, ре́дкую гармони́чность и есте́ственность движе́ний... Бы́ло и лицо́ у неё ре́дкое, - на пе́рвый взгля́д как бу́дто совсе́м обыкнове́нное, а пригляди́сь – залюбу́ешься: тон ко́жи ро́вный, тёплый, - тон како́го-нибу́дь са́мого пе́рвого со́рта я́блока, - цвет фиа́лковых глаз живо́й, по́лный...
   - Да, пригляди́сь – залюбу́ешься. А э́тот болва́н, то есть геро́й на́шего расска́за, погляди́т, придёт в теля́чий восто́рг, ска́жет: "Ах, И́да, И́да, цены́ вы себе́ не зна́ете"! – уви́дит её отве́тную ми́лую, но как бу́дто не совсе́м внима́тельную улы́бку - и уйдет к себе́, в свой кабине́т, и опя́ть займётся како́й-нибу́дь чепухо́й называ́емой тво́рчеством, чёрт бы его́ побр́ал совсе́м. И так вот и шло вре́мя, и так наш господи́н да́же никогда́ и не заду́мался об э́той са́мой И́де ма́ло-ма́льски серьёзно - и соверше́нно, мо́жете себе́ предста́вить, не заме́тил, как она́, в одно́ прекра́сное вре́мя, исче́зла куда́-то. Нет и нет И́ды, а он да́же не дога́дывается у жены́ спроси́ть, а Куда́ же, мол, на́ша И́да дева́лась? Вспо́мнит ино́й раз, почу́вствует, что ему́ чего́-то недостаёт, вообрази́т сла́дкую му́ку, с кото́рой он мог бы обня́ть её ста́н, мы́сленно уви́дит её
Бе́личью му́фточку, цве́т её лица́ и фиа́лковых гла́з, её преле́стную ру́ку, её англи́йскую ю́бку, затоску́ет на мину́ту – и опя́ть забу́дет. И прошёл таки́м о́бразом год, прошёл друго́й... Как вдруг пона́добилось одна́жды ему́ е́хать в за́падный край...
   - Де́ло бы́ло на са́мое рождество́. Но, невзира́я на то, е́хать бы́ло необходи́мо. И вот, простя́сь с раба́ми и домоча́дцами, сел наш господи.́н на бо́рзого коня́ и пое́хал. Е́дет де́нь, е́дет но́чь и доезжа́ет, наконе́ц, до большо́й узлово́й ста́нции, где ну́жно переса́живаться. Но доезжа́ет, ну́жно заме́тить, со значи́тельным опозда́нием и посему́, как то́лько стал по́езд замедля́ть во́зле платфо́рмы ход, выска́кивает из ваго́на, хвата́ет за ши́ворот пе́рвого попа́вшегося носи́льщика и кричи́т: "Не ушёл ещё курье́рский туда́-то?" А носи́льщик ве́жливо усмеха́ется и мо́лвит: "То́лько что ушёл-с. Ведь вы на це́лых полтора́ часа́ изво́лили опозда́ть". - "Как, негодя́й? Ты шу́тишь? Что ж я тепе́рь де́лать бу́ду? В Сиби́рь тебя́, на ка́торгу, на пла́ху!" - "Мой грех, мой грех, отвеча́ет носи́льщик, да пови́нную го́лову и меч не сечёт, ва́ше сия́тельство. Изво́льте подожда́ть пассажи́рского..." И пони́к голово́й и поко́рно побрёл наш зна́тный путеше́ственник на ста́нцию...
   - На ста́нции же оказа́лось весьма́ лю́дно и прия́тно, ую́тно, тепло́. Уже́ с неде́лю несло́ вью́гой, и на желе́зных доро́гах всё спу́талось, все расписа́ния пошли́ к чёрту, на узловы́х ста́нциях бы́ло полн́ым-полно́. То же са́мое бы́ло, коне́чно, и здесь. Везде́ наро́д и ве́щи, и весь день откры́ты буфе́ты, весь день па́хнет ку́шаньями, самова́рами, что, как изве́стно, о́чень непло́хо в моро́з и вью́гу. А кро́ме того́, был э́тот вокза́л бога́тый, просто́рный, так что мгнове́нно почу́вствовал путеше́ственник, что не бы́ло бы большо́й беды́ просиде́ть в нём да́же су́тки. "Приведу́ себя́ в поря́док, пото́м изря́дно закушу́ и вы́пью", - с удово́льствием поду́мал он, входя́ в пассажи́рскую за́лу, и то́тчас же приступи́л к выполне́нию своегό наме́рения. Он побри́лся, умы́лся, наде́л чи́стую руба́ху и, вы́йдя че́рез че́тверть ча́са из убо́рной помолоде́вшим на два́дцать ле́т, напра́вился к буфе́ту. Там он вы́пил однý, зате́м другýю, закуси́л сперва́ пирожкόм, потόм жидόвской щу́кой, и уже́ хоте́л бы́ло ещё вы́пить, как вдру́г услыха́л за спинόй свое́й какόй-то стра́шно знако́мый, чуде́снейший в ми́ре же́нский го́лос. Ту́т он, коне́чно, "поры́висто" оберну́лся - и, мо́жете себе́ предста́вить, кого́ уви́дел пе́ред собо́й? И́ду!
   - От ра́дости и удивле́ния пе́рвую секу́нду он да́же сло́ва не мог произнести́ и то́лько, как бара́н на но́вые воро́та, смотре́л на неё. А она́ - что зна́чит, друзья́ мои́, же́нщина! – да́же бро́вью не моргну́ла. Разуме́ется, и она́ не могла́ не удиви́ться и да́же изобрази́ла на лице́ не́которую ра́дость, но споко́йствие, говорю́, сохрани́ла отме́нное. "Дорого́й мой, говори́т, каки́ми судьба́ми? Вот прия́тная встре́ча!" И по глаза́м ви́дно, что говори́т пра́вду, но говори́т уж ка́к-то чересчу́р про́сто и совсе́м, совсе́м не с то́й ман́ерой, как говори́ла когда́-то, гла́вное же... чуть-чуть насме́шливо, что ли. А господи́н наш вполне́ опе́шил ещё и оттого́, что и во всём про́чем соверше́нно неузнава́емая ста́ла И́да: ка́к-то удиви́тельно расцвела́ вся, как расцвета́ет како́й-нибу́дь великоле́пнейший цвето́к в чисте́йшей воде́, в како́м-нибу́дь э́таком хруста́льном бока́ле, а соотве́тственно с э́тим и оде́та: большо́й скро́мности, большо́го коке́тства и дья́вольских де́нег зи́мняя шля́пка, на плеча́х ты́сячная собо́лья наки́дка... Когда́ господи́н нело́вко и смире́нно поцелова́л её ру́ку в ослепи́тельных перстня́х, она́ слегка́ кивну́ла шля́пкой наза́д, че́рез плечо́, небре́жно сказа́ла: "Познако́мьтесь, кста́ти, с мои́м му́жем", и то́тчас же бы́стро вы́ступил из-за неё и скро́мно, но молодцо́м, по-вое́нному предста́вился студе́нт.
   - Ах, нагле́ц! – воскли́кнул Гео́ргий Ива́нович. - Обыкнове́нный студе́нт?
   - Да в то́м-то и де́ло, дорого́й Гео́ргий Ива́нович, что не обыкнове́нный, - сказа́л Компози́тор с невесёлой усме́шкой. - Ка́жется, за всю жизнь не ви́дал наш господи́н тако́го, что называ́ется, благоро́дного, тако́го чуде́сного, мра́морного юношеского лица́. Оде́т щёголем: тужу́рка из того́ са́мого то́нкого све́тло-се́рого сукна́, что но́сят то́лько са́мые больши́е фра́нты, пло́тно облега́ющая ла́дный торс, пантало́ны со штри́пками, тёмно-зелёная фура́жка пру́сского образца́ и роско́шная никола́евская шине́ль с бобро́м. А при всём том симпати́чен и скро́мен то́же на ре́дкость. И́да пробормота́ла одну́ из са́мых знамени́тых ру́сских фами́лий, а он бы́стро снял фура́жку руко́й в бе́лой за́мшевой перча́тке, - в фура́жке, коне́чно, мелькну́ло кра́сное муа́ровое дно, - бы́стро обнажи́л другу́ю ру́ку, то́нкую, бле́дно-лазу́рную и от перча́тки немно́жко как бы в муке, щёлкнул каблука́ми и почти́тельно урони́л на грудь небольшу́ю и тща́тельно причёсанную го́лову. "Вот так шту́ка!" ещё изумлённее поду́мал наш геро́й, ещё раз ту́по взгляну́л на И́ду - и мгнове́нно по́нял по взгля́ду, кото́рым она́
скользну́ла по студе́нту, что, коне́чно, она́ цари́ца, а он раб, но раб, одна́ко, не просто́й, а несу́щий своё ра́бство с велича́йшим удово́льствием и да́же го́рдостью. "О́чень, о́чень рад познако́миться! - от всей души́ сказа́л э́тот раб и с бо́дрой и прия́тной улы́бкой вы́прямился. - И да́вний покло́нник ваш, и мно́го слы́шал о вас от И́ды", - сказа́л он, дружелю́бно гля́дя, и уже́ хоте́л бы́ло пусти́ться в дальне́йшую, прили́чествующую слу́чаю бесе́ду, как неожи́данно был переби́т: "Помолчи́, Пе́трик, не конфу́зь меня́", - сказа́ла И́да поспе́шно и обрати́лась к господи́ну: "Дорого́й мой, но я вас ты́сячу лет не ви́дала! Хо́чется без конца́ говори́ть с ва́ми, но совсе́м нет охо́ты говори́ть при нём. Ему́ неинтере́сны на́ши воспомина́ния, бу́дет то́лько ску́чно и от ску́ки нело́вко, поэ́тому пойдём, похо́дим по платфо́рме..." И, сказа́в так, взяла́ она́ на́шего пу́тника по́д ру́ку и повела́ на платфо́рму, а по платфо́рме ушла́ с ним "чу́ть не за версту́, где снег был чуть не по коле́но, и - неожи́данно изъясни́лась там в любви́ к нему́...
   - То есть как в любви́? - в оди́н го́лос спроси́ли мы.
   Компози́тор вме́сто отве́та опя́ть набра́л во́здуху в грудь, надува́ясь и поднима́я пле́чи. Он опусти́л глаза́ и, мешкова́то приподня́вшись, потащи́л из сере́бряного уша́та, из шурша́щего льда, буты́лку, нали́л себе́ са́мый большо́й фуже́р. Ску́лы его́ зарде́лись, коро́ткая ше́я покрасне́ла. Сго́рбившись, стара́ясь скрыть смуще́ние, он вы́пил вино́ до дна, затяну́л бы́ло под маши́ну: "Laisse moi, laisse moi contempler ton visage" (2), но то́тчас же оборва́л и, реши́тельно подня́в на нас ещё бо́лее су́зившиеся глаза́, сказа́л:
   - Да, то есть так в любви́... И объясне́ние это бы́ло, к несча́стью, са́мое настоя́щее, соверше́нно серьёзное. Глу́по, ди́ко, неожи́данно, неправдопод́обно? Да, разуме́ется, но - факт. Бы́ло и́менно так, как я вам докла́дываю. Пошли́ они́ по платфо́рме, и то́тчас начала́ она́ бы́стро и с притво́рным оживле́нием расспра́шивать его́ о Ма́ше, о том, как, мол, она́ пожива́ет и как пожива́ют их о́бщие моско́вские знако́мые, что вообще́ но́венького в Москве́ и так да́лее, зате́м сообщи́ла, что за́мужем она́ уже́ второ́й год, что жи́ли они́ с му́жем э́то вре́мя ча́стью в Петербу́рге, ча́стью за грани́цей, а ча́стью в их име́нье под Ви́тебском,.. Господи́н же то́лько поспе́шно шёл за ней и уже́ чу́вствовал, что де́ло что́-то нела́дно, что сейча́с бу́дет что́-то дура́цкое, неправдоподо́бное, и во все глаза́ смотре́л на белизну́ сне́жных сугро́бов, в невероя́тном коли́честве завали́вших всё и вся вокру́г, - все э́ти платфо́рмы, пути́, кры́ши постро́ек и кра́сных зелёных ваго́нов, сби́вшихся на всех путя́х... смотре́л и с стра́шным замира́нием се́рдца понима́л то́лько одно́: то, что, ока́зывается, он уже́ мно́го лет зве́рски лю́бит э́ту са́мую И́ду. И вот, мо́жете себе́ предста́вить, что произошло́ да́льше: да́льше произошло́ то, что на како́й-то са́мой да́льней, боково́й платфо́рме И́да подошла́ к каки́м-то я́щикам, смахну́ла с одного́ из них снег му́фтой, се́ла и, подня́в на господи́на своё слегка́ побледне́вшее лицо́, свои́ фиа́лковые глаза́, до умопомраче́ния неожи́данно, без переды́шки сказа́ла ему́: "А тепе́рь, дорого́й, отве́тьте мне ещё на оди́н вопро́с: зна́ли ли вы и зна́ете ли вы тепе́рь, что я люби́ла вас це́лых пять лет и люблю́ до сих пор?"
   Маши́на, до э́той мину́ты рыча́вшая вдали́ неопредёленно и глу́хо, вдруг загрохота́ла герои́чески, торже́ственно и гро́зно. Компози́тор смолк и подня́л на нас как бы испу́ганные и удивлённые глаза́. Пото́м негро́мко произнёс:
   - Да, вот что сказа́ла она́ ему́... А тепе́рь позво́льте спроси́ть: как изобрази́ть всю э́ту сце́ну дура́цкими челове́ческими слова́ми? Что я могу́ сказа́ть вам, кро́ме по́шлостей, про э́то по́днятое лицо́, освещённое бле́дностью того́ осо́бого све́та, что быва́ет по́сле мете́лей, и про нежне́йший, неизъясни́мый тон э́того лица́, то́же подо́бный э́тому сне́гу, вообще́ про лицо́ молодо́й, преле́стной же́нщины, на ходу́ надыша́вшейся сне́жным во́здухом и вдруг призна́вшейся вам в любви́ и жду́щей от вас отве́та на э́то призна́ние? Что я сказа́л про её глаза́? Фиа́лковые? Не то́, не то́, коне́чно! А полураскры́тые гу́бы? А выраже́ние, выраже́ние всего́ э́того в о́бщем, вме́сте, то есть лица́, глаз и губ? А дли́нная собо́лья му́фта, в кото́рую бы́ли спря́таны её ру́ки, а коле́ни, кото́рые обрисо́вывались под како́й-то кле́тчатой си́не- зелёной шотла́ндской ма́терией? Бо́же мой, да ра́зве мо́жно да́же каса́ться слова́ми всего́ э́того! А гла́вное, гла́вное: что́ же мо́жно бы́ло отве́тить на э́то сногсшиба́тельное по неожи́данности, у́жасу и сча́стью призна́ние, на выжи́дающее выраже́ние э́того дове́рчиво по́днятого, побледне́вшего и искази́вшегося (от смуще́ния, от како́го-то подо́бия улы́бки) лица?
   Мы молча́ли, то́же не зна́я, что сказа́ть, что отве́тить на все э́ти вопро́сы, с удивле́нием гля́дя на сверка́ющие гла́зки и кра́сное лицо́ на́шего прия́теля. И он сам отве́тил себе́:
   - Ничего́, ничего́, ро́вно ничего́! Есть мгнове́ния, когда́ ни еди́ного зву́ка нельзя́ вы́молвить. И, к сча́стью, к вели́кой че́сти на́шего путеше́ственника, он ничего́ и не вы́молвил. И она́ поняла́ его́ окамене́ние, она́ ви́дела его́ лицо́. Подожда́в не́которое вре́мя, побы́в неподви́жно среди́ того́ неле́пого и жу́ткого молча́ния, кото́рое после́довало по́сле её стра́шного вопро́са, она́ подняла́сь и, вы́нув тёплую ру́ку из тёплой, души́стой му́фты, обняла́ его за ше́ю и не́жно и кре́пко поцелова́ла одни́м из тех поцелу́ев, что по́мнятся пото́м не то́лько до гробово́й доски́, но и в моги́ле. Да-с, то́лько и всего́: поцелова́ла - и ушла́. И тем вся э́та исто́рия и ко́нчилась... И вообще́ дово́льно об э́том, - вдруг ре́зко меня́я тон, сказа́л Компози́тор и гро́мко, с напускно́й весёлостью приба́вил: - И дава́йте по сему́ слу́чаю пить на сломну́ю го́лову! Пить за всех люби́вших нас, за всех, кого́ мы,
идио́ты, не оцени́ли, с кем мы бы́ли сча́стливы, блаже́нны, а пото́м разошли́сь, растеря́лись в жи́зни навсегда́ и наве́ки и всё же наве́ки свя́заны са́мой стра́шной в ми́ре свя́зью! И дава́йте усло́вимся так: тому́, кто в добавле́ние ко всему́ вышеизло́женному приба́вит ещё хоть еди́ное сло́во, я пущу́ в че́реп вот э́той са́мой шампа́нской буты́лкой. – Услужа́ющий! - закрича́л он на всю за́лу: - Неси́те уху́! И хе́ресу, хе́ресу, бо́чку хе́ресу, что́бы я мог окуну́ть в него́ мо́рду пря́мо с рога́ми!
   За́втракали мы в э́тот день до оди́ннадцати часо́в ве́чера. А По́сле пое́хали к Я́ру, а от Я́ра - в Стре́льну, где пе́ред Рассве́том е́ли блины́, потре́бовали во́дки са́мой просто́й, с кра́сной голо́вкой, и вели́ себя́ в о́бщем возмути́тельно: пе́ли, ора́ли и да́же пляса́ли казачка́. Компози́тор пляса́л мо́лча, свире́по и восто́рженно, с лёгкостью необыкнове́нной для его́ фигу́ры. А несли́сь мы на тро́йке домо́й уже́ совсе́м у́тром, стра́шно моро́зным и ро́зовым. И когда́ несли́сь ми́мо Страстно́го монастыря́, показа́лось и́з-за крыш ледяно́е кра́сное со́лнце и с колоко́льни сорва́лся пе́рвый, са́мый как бу́дто тя́жкий и великоле́пный уда́р, потря́сший всю моро́зную Москву́, и Компози́тор вдруг сорва́л с себя́ ша́пку и что есть си́лы, со слеза́ми закрича́л на всю пло́щадь:
   - Со́лнце моё! Возлю́бленная моя́! Ура́-а!

   Примо́рские А́льпы. 1925

________________

   1) - "Я хочу́ сокро́вище, кото́рое вмеща́ет в себе́ всё, я хочу́ мо́лодости!" (франц.).
   2) - "Дай мне, дай любова́ться твои́м лицо́м!" (франц.).


Текст подготовила: Greeny




Počítadlá:

Rambler's Top100
O nás :: Napíšte nám Copyright © 2015 All rights reserved.